Слушать Скачать Подкаст
  • *Новости 16h00 - 16h10 GMT
    Выпуск новостей 18/12 16h00 GMT
  • *Передача RFI 16h10 - 17h00 GMT
    Дневная программа 18/12 16h10 GMT
  • *Новости 19h00 - 19h10 GMT
    Выпуск новостей 18/12 19h00 GMT
  • *Передача RFI 19h10 - 20h00 GMT
    Дневная программа 18/12 19h10 GMT
Чтобы просматривать мультимедиа-контент, в вашем браузере должен быть установлен плагин (расширение?) Flash. Чтобы войти в систему вам следует включить cookies в настройках вашего браузера. Для наилучшей навигации, сайти RFI совместим со следующими браузерами: Internet Explorer 8 и выше, Firefox 10 и выше, Safari 3 и выше, Chrome 17 и выше...
КУЛЬТУРА

Легкое дыхание: Не стало Шарля Азнавура

media Шарль Азнавур на фестивале во Франции 19 июля 2007 FRED TANNEAU / AFP

Не надо называть Азнавура великим. Он не был великим, как не может быть великим солнечный луч, пронзивший твою молодость. Как не может быть великой тихая грусть и томленье души. Как не может быть великой виноградная лоза с капелькой утренней росы. Как не может быть великой любовь, что бы ни говорили там поэты. Все это — только твое, такое интимное, чистое, глубокое. Называя Азнавура великим, мы словно отбираем у каждого из нас право считать его своим и только своим, перерезаем те невидимые нити, что тянутся от каждого из нас к нему. Он не великий. Он — любимый.

Уму непостижимо, как в этого небольшого человека с не слишком приметной внешностью вселился талант обнимать весь мир своим тоже не самым приметным, не самым сильным, не самым красивым голосом. Как становятся любимцами миллионов? Загадка Сфинкса по сравнению с загадкой Азнавура — детская считалочка. У загадки Сфинкса есть ответы, а у загадки Азнавура — нет. Должен родиться еще один Шарль Азнавур, чтобы мы еще раз попытались его раскусить. Но второго не будет никогда.

Для России, а раньше — для Советского Союза Азнавур всегда был особой любовью. Он и еще, пожалуй, Джо Дассен были теми невидимыми героями, кто в годы железного занавеса давал советскому человеку - затворнику хоть какую-то надежду на то, что когда-то железный занавес рухнет, границы откроются, и мы наконец сможем, как свои, войти в большую общую мировую жизнь. Именно песни Азнавура рисовали нам совершенно другой мир, не тот, что показывали по советскому телевидению. Нас уверяли, что Запад страдает от голода, от экономических проблем, от безработицы — а кассетные магнитофоны слегка надтреснутым голосом Азнавура объясняли, что главное в жизни — любовь. Он пел о счастье любви под крышами Парижа, в мансарде — знаменитая песня «Богема», помните? — где кучка голодных художников склоняется над одной сковородкой. И все счастливы. Мы слабо представляли себе эти мансарды — то была закрытая территория, — но мы словно дышали запахом еды с той сковородки, над которой склонялись счастливые и голодные художники. Чем пахла та еда? Да кто ж его знает? Парижем. Любовью. Свободой. Молодостью.

Как же нам хотелось в эти мансарды, на парижские улочки, в парижские кафешки. Как хотелось попробовать жареных каштанов, услышать бурлящую и булькающую французскую речь. Как хотелось убедиться, что Франция существует. Мы ведь не очень верили в то, что где-то красиво и свободно. И так и не верили бы, если бы Азнавур не пел нам Францию, любовь, свободу. Простым, но очень ярким языком. Тихо, но убедительно. И страшные рассказы советских политических обозревателей рассеивались, как ночные кошмары, а мы вместе с песнями Азнавура вдыхали запах каштанов, чувствовали ногами неровности парижских мостовых, водили носом, ловя аромат свежих круассанов. Это была настоящая дипломатия — что там все послы с их посольствами — и настоящая психотерапия. «И всем казалось, что радость будет…», — как писал Блок. Прекрасная Франция была нашей поддержкой, нашей опорой, нашим миражом. Азнавур давал нам легкое дыхание.

Совершеннейший, до мозга костей, француз, Азнавур безмерно страдал от того, что мало бывает в Армении, которую, в общем-то, и не знал. Не знал, но чувствовал и любил. И она любила Азнавура. У него есть песня, которая называется «Они пали» («IIs sont tombes»), посвященная жертвам геноцида армян в 1915 году. Человек, не испытавший боли, не смог бы написать такое.

Ils sont tombés sans trop savoir pourquoi
Hommes, femmes et enfants qui ne voulaient que vivre
Avec des gestes lourds comme des hommes ivres
Mutilés, massacrés les yeux ouverts d’effroi

Они пали, не зная почему —
Мужчины, женщины и дети, которые хотели всего лишь жить.
С неловкими жестами, словно пьяные люди,
Изуродованные, искромсанные, с открытыми глазами, полными ужаса.

Кто еще на эстраде так пел о страшных трагедиях? Кто еще мог так разбередить своим некрепким голосом души и мозги, что хотелось мгновенно бросаться помогать, спасать, утешать. Ну или хотя бы — узнать побольше о трагедии, о которой нам, как водится в Советском Союзе, а потом — и в России, традиционно не хотели рассказывать. Узнать, чтобы никогда такое не повторилось. После этой песни наше излюбленное в последнее время российское «Можем повторить!» кажется невыносимым позором.

Азнавур всегда уверял, что для него политика — пустой звук, абстракция. Он говорил, что цель всякой политики, как он понимает, — помогать людям. Сделал человеку лучше — вот и вся политика. Не можешь помочь — отойди в сторонку, не свети, не мешай тем, кто может. Он, как всякий интеллигент, искренне считал, что сам-то не очень может, хоть и старается. У Азнавура всегда болело. Он маялся от того, что он, армянин по происхождению, живет в сытой благополучной Европе в том время как его соотечественники бедствуют. Европе в той песне про геноцид, кстати, тоже изрядно от него досталось — «L' Europe découvrait le jazz et sa musique» —
«Европа была заинтересована только джазом и музыкой», — с горьким осуждением пел Азнавур.

Он был очень совестливый, очень. И это выделяло его на фоне всего французского шансона, который тоже всегда был нежный и совестливый, но как-то более камерно. Азнавур писал и пел то о любви, то об измене, то о годовщине свадьбы, то о маме — а получалась всегда проповедь. Не настырная, не морализаторская, но настоящая, потому что настоящая проповедь — это всегда пропущенная через самого себя боль. Без нее проповедь становится бессмысленным резонерством.

Однажды корреспондент RFI спросил Азнавура на пресс-конференции, кем он в большей мере себя ощущает — французом, армянином или кем-то еще. Азнавур не задумываясь ответил, что он на сто процентов армянин, на сто процентов француз и на сто процентов певец. И добавить-то нечего — только подытожить, что любимый, непревзойденный Шарль Азнавур был человеком на триста процентов.

 
К сожалению, время подключения истекло, действие не может быть выполнено.